Армия теней (1969)

«Армия теней», одна из последних картин Жан-Пьера Мельвиля, знаменитого французского сценариста и режиссёра, в своё время подверглась достаточно жёсткой критике. Причины столь бурной реакции на достаточно честную ленту о войне понять сложно. Возможно, стоит заглянуть в душу среднестатистического француза-шестидесятника. Подобно героям недавно вышедшей картины «Чтец», французы, как и немцы, сохранили некий комплекс вины «наоборот», за то унизительное поражение, которое они понесли в 39-ом, и то расслабленное состояние, в котором пребывали в дальнейшем.

В петеновской Франции образца 42-года зритель не увидит ни ужасов Освенцима, ни руин Сталинграда. На первый взгляд всё как-то буднично и по-буржуазному размеренно: люди едят здоровую пищу, работают, путешествуют. И даже колония, в которую попадает Филипп Гербье (Лино Вентура), кажется несерьёзной: лидер сопротивления, гордо подняв воротник, расхаживает по всей территории, вяло и буднично готовя момент для побега. Который удаётся совсем как графу Монте-Кристо — неожиданно и непредсказуемо. Случайный спаситель, парикмахер с обаятельной улыбкой Сержа Реджани, жалует потёртый плащ вместо аббатского мешка, благословляя героя без единой капли романтики.

А уже следующим эпизодом фильм посещает война. Как ни парадоксально, внешне всё остаётся по-прежнему. Ощущение, нарастающее по мере развития сюжета, можно назвать эффектом нейтронной бомбы: привычный мир рушится, оставляя за опрятными фасадами зданий обнажённые души. И внутри каждой такой души разыгрывается собственная маленькая «война» — сломаться, смириться или пойти в борьбе до конца. Короткая схватка с самим собою, ибо, в отличие от героев Данте, вечности за спиной заложникам войны ощутить не дано. Время — их главный противник.

На протяжении всей картины Мельвиль играет временем, как умелый жонглёр, самые сложные и головокружительные «номера» оставляя на десерт. Начальная сцена убийства предателя, этакое боевое крещение новичков сопротивления, кажется проходной — ага, всё мы это уже видали, дрожащие руки, бегающие глаза… Но именно тому, кто совершил первую казнь, суждено открыть «ящик Пандоры», стать маленькой искрой, воспламеняющей череду грядущих событий.

Мозаика ленты, при всей её слаженности, складывается неспешно и намеренно щадит зрителя, позволяя насладиться неувядающими красками жизни. В какой-то момент на первые роли выходят жизнерадостные братья Жарди (Пол Мёрисс, Жан-Пьер Кассель), которых, казалось, новый Дюма сделал героями мушкетёрской романтики, а они вместо этого бросились прожигать жизнь в этакой безнадёжной рулетке. Когда Жан-Франсуа подхватывает ребёнка на вокзале, а девушка сияет улыбкой Пины из знаменитой картины Росселини, хочется воскликнуть: «Ну вот же, это и есть твой мир, к чему эта глупая борьба?» Да и сам Гербье, гуляя по беспечному Лондону, понимает безнадёжность деятельности Сопротивления. Пакет радиоаппаратуры да куцый значок от Де Голля — вот и вся помощь покровителей в белых рубахах. Какая ирония в свете того, что критики позже назовут фильм «голлистким»!

Именно эти люди, ежеминутно, ежесекундно рискующие жизнью, и есть Сопротивление. Остальные массовка. Только тем, кто в центре событий, приходится принимать нелёгкие, подчас жестокие решения, планировать немыслимые операции. Сцена спасения друга из застенков гестапо заставляет даже усомниться, что эти люди сделаны из живой плоти и крови. Всё на грани, на пределе, в ритме интуитивного танца со смертью… На последнее, по-видимому, способна только женщина, та самая Cherchez la femme, найденная Филиппом, его Ангел-хранитель со звучным именем Матильда. Насколько хороша была Симона Синьоре в своих перевоплощениях, настолько её героиня разбивала невероятные ситуации с твёрдостью сияющего алмаза. Даже Гербье в какой-то момент дрогнул и побежал, а Ангел его вынес из небытия, с неизменно доброй и понимающей улыбкой.

И всё же, ох как привычны эти размышления о стойкости, эти остатки военной романтики, за которые цепляется зритель! Герой Вентуры с лёгкостью, которой позавидовал бы его тёзка из «Дня сурка», снова и снова избегает петли небытия, а книги мудрого босса Жарди готовы призвать к полузабытой жизни. В которой, быть может, сойдет на землю Его Ангел, безгрешный и неуязвимый, обнимет на пороге и… как там водится, «долго и счастливо».

Не дождётесь. Не в этой картине. Мельвиль сделает со зрителем то, что Элем Климов позже доведёт до совершенства, — пропустит через очистительную мясорубку войны, когда привычное уже теряет заложенные природой смыслы. Дружба, любовь, благодарность, да что там: все эти прекрасные плоды жизни, которые мы легкомысленно называем «счастьем», перестают существовать. Тем отчаянным сердцам, выбравшим жертвовать и спасать, незачем брать от грядущего всё. Награда для них — сама вечность. Вечная им память.