Федор Викторович, в фильме «Семь верст до рассвета» (уже в кино!) сына вашего персонажа играет ваш собственный сын Виктор Добронравов. Мы подсчитали – у вас порядка 18 совместных работ с Виктором и примерно 13 — с Иваном. Чаще всего они играют ваших сыновей или ваших персонажей в молодости. Какие чувства по этому поводу?
Федор Добронравов: Да прекрасно я отношусь, это лишний повод увидеть своих сыновей. Так они много работают, что мы крайне редко встречаемся. Крайне редко. И это ужасно. Я понимаю, что приходит время, когда мы идем на пенсию, а дети наши растут. А хочется еще как-то тактильно обняться, что-то друг другу сказать, это так редко бывает. Поэтому каждый фильм, в котором мы встречаемся, — это лишний повод вечерами посидеть, о чем-то пофилософствовать, что-то повспоминать.
Как вы взаимодействуете на съемках с вашими детьми?
Хорошо. Они выросли. Меня радует, что уже чаще я их спрашиваю, как надо. Следующее поколение, они быстрее думают, быстрее соображают, больше соображают, больше знают. Может быть, не хватает чисто житейской мудрости. Что мы прошли — не все же расскажешь, какой-то опыт наш остается неопубликованным для окружающих. Вот, может быть, этого им пока что не хватает. Но это придет, только со временем. А вот что касается профессии и всего остального, они крутые.
Ванюшка еще закончил высшие режиссерские курсы и снял фильм «Никто не знает про Маньпупунер». Я позавчера опять его пересмотрел и просто счастлив, счастлив. Такой крепкий, хороший первый фильм — это здорово.
В «Семь верст до рассвета» вас утвердили без проб, без каких-либо кастингов. Часто такое бывает?
Ну, сейчас бывает уже, бывает. Я посчитал, у меня где-то около двухсот картин. Там есть роли, которые даже я иногда не замечаю, насколько они маленькие. Я в Таганроге приглашал знакомых, родственников: «Я в кино снялся» — «Где?» — «Я скажу» — «Ну где?» — «Да раньше надо было на экран смотреть, все уже». Эпизоды такие маленькие были, но все равно в моем архиве они есть. Раньше было так.
Сейчас бывает, что меня приглашают и без проб. Люди, которые меня уже знают. Я не помню, чтобы я пробовался к тому же Сереже Урсуляку. Он либо не приглашает — знает, что я туда не подхожу. Либо, если приглашает, проб нет, он знает меня, мы дружим семьями и много-много лет знакомы. И вот Саша (Александр Андреев, режиссер фильма «Семь верст до рассвета», — прим. ред.) тоже. Не было у меня проб. Ну, честно говоря, я увидел фотографии Кузьмича — есть какое-то сходство. Бороду свою запустил для фильма, и да, такое сходство есть.
То есть это была прямо ваша борода?
Моя была, да, я просто не брился. Густая, седая.
Вы говорили, что в кадре вам нужно было все время мрачно смотреть исподлобья. Пришлось ли еще чему-то научиться или что-то в себе преодолеть для роли Матвея Кузьмича?
Да нет. То, что Саша просил, — покос, ну, я так же в детстве косил. Что-то столярничать — я так же в детстве когда-то столярничал. Да и не только в детстве, и сейчас столярничаю потихоньку, когда время есть. У меня на даче есть мастерская, я там скворечники с внучками делаю. Поэтому такого трудного, чего я не умею, у меня не было. Я тоже в деревне вырос, поэтому все, что Кузьмич умел…
Там дух такой, что я, наверное, даже на толику не прикоснулся к тому, что наверняка было в самом Кузьмиче. Его мысли, его уверенность в том, что он делает, в любом шаге. Правильно, неправильно — это я сделал, значит, так надо. И ни о чем не жалел. Это прекрасно.
Вы недавно снялись в фильме «Северное сияние», где играет и ваш сын Виктор, и ваша старшая внучка Варвара. Каково было работать с ней?
Я не знаю, кем она будет, она еще не определилась. У нее сейчас тот самый прекрасный пубертат, в котором человек хочет быть от космонавта до микрохирурга. Но сниматься было с ней хорошо. Она обаятельная, прекрасная, и режиссеру нравилось. Не было у нас ни споров, ничего.
Профессия наша, на первый взгляд, легкая, а на поверку сложновато. Это чужой текст, чужие мысли, а их надо говорить, как будто свои. Почему я должен так говорить? А еще ребенок? Ну, это хорошо. Если ей не понравится, то не понравится вовремя. Она кандидат в мастера спорта по фигурному катанию, так что я не знаю, кем она дальше будет. Она музыкой занимается. И она, и Василиса, и Вера — прекрасные внучки, прекрасные.
В последнее время у вас стало больше драматических ролей — в «Семь верст до рассвета» и в прошлогоднем «Семь дней Петра Семеныча» тоже. Как они вам даются после такой длительной комедийной карьеры?
Мне сложно про себя что-либо говорить. Я не воспитан так, чтобы про себя: да, у меня, знаете, получилось. Это все ерунда. Надо спрашивать у зрителя, получилось у меня или нет. Я пытался и очень хотел того, чтобы у меня получилось, — и с Тиграном (Кеосаяном, режиссером фильма «Семь дней Петра Семеныча», — прим. ред.), и здесь. Но получилось или нет… Мы же работаем не для себя. Это же бред для самого себя снять кино или сняться в кино. Мы работаем для зрителей, и если зрителю это нравится, если его цепляет, значит, я счастлив, значит, получилось.
Сюжет фильмы «Семь дней Петра Семеныча» обрел новый смысл в связи со смертью Тиграна Кеосаяна. Когда вы снимали, было ли какое-то нехорошее ощущение, предчувствие у него?
Никто не знал. Никто не знал ни про его болезнь, ни про то, что с ним происходит. Он был прекрасен, он был весел. Ощущения были такие, что мы не снимали это кино, мы просто отдыхали. Просто были в Сочи, и так между прочим сняли вот такое глубокое, хорошее кино. Вот такое ощущение легкости было на площадке. Так было здорово, все вечерние наши посиделки. Даже когда нас поливали. Было так холодно в тот день, и еще со шланга холодной водой поливали, этот «дождь» на кладбище — жуть просто. Но это все равно была романтика. У него на площадке было хорошо. И Маргарита была рядом, и вся семья была рядом, все было прекрасно.
Мне нравится такое ощущение, как будто я сам это все сделал. Как будто Тигран ко мне вообще не подходил. А он подходил, он требовал: «Федечка, пожалуйста, это вот так, а это вот так». «А можно так?» — «Можно, но только так, как я прошу». Все было хорошо, все было прекрасно.
Недавно у вас была операция на позвоночнике. Как восстанавливаетесь? Пришлось ли вносить какие-то коррективы в рабочий график?
Да, нет, он не изменился. Ну, я уже не играю такое количество спектаклей, как я раньше играл. Есть у меня спектакль один, который я вожу по стране, потому что без театра жить не могу. А если дальше восстановлюсь, то буду еще как-то думать. Театр — это то, что я умею. Кино все-таки это то, что я приобрел в театре. Театр — это репетиции, споры, ночные бдения, дневные. Вечерами, ночами споришь, разговариваешь. В кино редко сейчас встретишь человека, который вот так: «Давайте еще порепетируем». Сейчас, в основном: «Мотор, камера, поехали». Умеешь — ты хороший артист, не умеешь — поехали. Никто не возится.
Раньше было по-другому. Раньше выезжали на съемки, репетировали, и только когда режиссер понимал, что артисты готовы, начинал снимать. Сейчас таких режиссеров можно только по пальцам [пересчитать]. Они есть, конечно, но в основном все так быстро, как в Интернете. А театр как был, так и есть. Каждый день выходишь и доказываешь, что ты артист. Плохо тебе, хорошо, нога болит, позвоночник, башка разрывается, температура — наплевать абсолютно. Зритель пришел, денежку заплатил, сел, говорит: обманывай, давай, я заплатил. И чем ты лучше будешь обманывать, тем круче.
Ваша партнерша по фильму «Семь верст до рассвета» Мария Шукшина высказалась о том, что на современных киносказках воспитываются только цинизм и безответственность. Согласны с таким мнением?
Маша строгая очень. Она, наверное, такая, как Василий Макарович (Василий Шукшин, советский актер, режиссер, сценарист, писатель, отец Марии Шукшиной, — прим. ред.). Я не был знаком с Василием Макаровичем, но в его произведениях очень много людей, строгих к тому, что происходит на свете, к окружающему миру. Наверное, это его черта характера была. Я почему-то раньше думал, что Василий Макарович, в силу своего таланта, приукрашивает чуть-чуть своих героев, странных таких. А вот съездил туда, на Алтай и, познакомившись с местными жителями, понял, что он ничего не преувеличивал, просто описал то, что есть. Наверное, это и в нем было. Наверное, это и в Маше. Она строгая к тому, что вокруг нее происходит.
Я более лояльный. Я так не считаю. Ну, конечно, есть коммерческие сказки, я тоже в них иногда принимал участие. Из-за которых, так скажем, даже если не стыдно, то гордости нет. Все равно создаются они для детей. Как кто умеет. Мне Ольга Александровна Аросева когда-то говорила: «Мне жалко ваше поколение». Я говорю: «Почему?» Она говорит: «Вы растете во времена троечников. Наше поколение были отличники — все, даже тираны, даже деспоты. Если это мастер, так это мастер, профессор. А тут я беру номерок, иду в больницу, и я не знаю, кто меня будет лечить. Не знаю, убьет он меня сразу или вылечит».
И это везде такое. Не обижайтесь, я тоже такое количество журналистов встречаю, которые не готовы. Они задают вопросы, на которые я не могу ответить, потому что я не был там. Я говорю: «Я не знаком с этим человеком, никогда в жизни его не видел» — «Как, серьезно?» — «Да, он великий человек, но я с ним никогда не встречался». И вот это непрофессиональное такое. Троечники. Слава богу, хоть не двоечники. Ну, оно как есть. Маша такая. А я думаю, что сказки все равно останутся сказками. И прекрасные, и добрые, и добро все равно побеждает в сказках, и даже в этих коммерческих тоже. Ну, что-то слишком осовременено. Так относились в свое время к кубистам: ах, что это такое. Такое искусство.
Вам часто достаются роли героев из народа, как и Матвей Кузьмич. Считаете ли вы себя заложником этого амплуа – простого деревенского мужика?
Есть [такое]. Обидно. Плакать хочется. Ну, что делать, это же обратная сторона нашей медали. Великий Бабочкин сыграл Чапаева, и все. Он играл сотни ролей в театре, был великий, великий артист. А в кинематографе только Чапаев, и больше не разрешали. Кто-то меня ассоциирует только со «Сватами», или только с «Ликвидацией», или только с «Шестью кадрами». Режиссеры, я имею в виду. Ну, что делать, что делать. Я от многого отказываюсь, поверьте.
Мне предлагают опять идти по накатанному: комедия, комедия, комедия, комедия. Я люблю комедию, я без нее жить не могу, я так и дома живу. Я пытаюсь быть веселым. Не всегда получается, но пытаюсь ситуацию разрешить как-то хотя бы через улыбку. Но нельзя все время есть борщ, как бы он прекрасен и вкусен ни был. Иногда хочется и каши поесть, и салат какой-нибудь. А предлагают борщ, борщ, борщ. Конечно, обидно. Но я уже говорил, просто сейчас продюсерское кино. Они сразу считают: деньги, деньги, деньги. А у нас не деньгами все должно мериться. Особенно в наше непростое время. Надо подумать о следующем поколении.
Вот мы снимали два фильма прекрасных «Жили-были» и «От печали до радости», и я наивно думал, что уже все робототизировано. Но мы снимали на механическом заводе в Москве, и я понимаю, что каждый божий день в шесть утра люди приходят, становятся к токарным станкам, фрезеровочным, и делают уникальные вещи, которые роботы не умеют. А сейчас вот кинься — и профессии фрезеровщика, токаря, слесаря не престижны. Они работают, хорошие зарплаты получают, но не престижны.
А я вспоминаю свое детство. Посмотрел, не знаю, «Весна на Заречной улице», и мне хочется встать у сталелитейного [станка]. Вот ребята сняли «Кадетство». За год до этого не было набора в Суворовское училище. 90-е года, все рухнуло, никому не надо было. Фильм прошел — и опять очереди в Суворовское училище. Фильм это умеет, особенно если профессионально, хорошо сделан, с чистотой.
Фильмом можно, конечно, и убить. Можно сделать так, что никто вообще никогда не пойдет в Суворовское училище или куда-нибудь на завод. Вот сейчас, мне кажется, время воспевать профессии незаслуженно забытые. У нас почему-то блогеры, которые, дай бог им здоровья, ничего не делают вообще, получают деньги в сотни тысяч раз больше, чем тот же фрезеровщик у станка. Ну, как это? А он делает вещи, которыми мы пользуемся. Ручки, ножки, столы, стулья — это все сделано руками человека. Вот это обидно. Надо делать кино, которым мы гордимся. Вот это кино («Семь верст до рассвета» — прим. ред,), мне кажется, будет моей гордостью.
