О «Красавице», опасных партнерах, хейте и зумерах. Большое интервью с Юлией Пересильд

«Простая русская женщина вдруг становится философом»

История о ленинградском зоосаде во время блокады не очень известна. Вы впервые узнали о ней из сценария?

Юлия Пересильд: Да, и была сильно удивлена, что раньше про эту историю не слышала. Мне казалось, что я много знаю про Великую Отечественную войну, про блокаду. И как так вышло, что эта история не была снята кинематографистами до сегодняшнего дня, мне даже удивительно, если честно. Здорово, что Антон Богданов вскрыл эту тему. Все-таки сложно сегодня нашей молодежи рассказывать про блокаду, а как будто бы вот в таком ключе эта тема может их заинтересовать.

Вы сначала отказались сниматься в этом проекте. Почему?

Я увидела название «Красавица»… А у меня очень большой поток сценариев, невозможно все прочитать. Увидев «Красавицу», я подумала, что это какая-то комедия про море и не отнеслась серьезно, бросила в «спам». Само название не предполагает, что это фильм про блокаду.

Через какое-то время, уже за месяц до съемок, мне звонит Антон, мол, слушай, мне почему-то кажется, что ты не прочитала сценарий. Я говорю, да, не прочитала, но я не смогу, не успею. И Антон говорит, можно я тебе просто расскажу, про что это? Конечно, когда я услышала эту историю, уже не могла не согласиться. Стала все отменять, все разруливать так, чтобы это случилось.

Богданов упоминал, что вы еще два дня рыдали после того, как прочитали сценарий.

Ну, может быть, не физически рыдала, но меня действительно поразила эта история, тронула невероятно. Хотя, казалось бы, про Великую Отечественную уже столько всего снято, и я сама очень много снималась в военных фильмах. Когда-то для меня было удивлением, например, что про Людмилу Михайловну Павличенко еще ничего не снято. И что вообще такая женщина существовала. Я потом очень радовалось, что после выхода фильма («Битва за Севастополь») в ее родном Севастополе улицу назвали ее именем. Так что я рада, что нам досталась такая история, о которой еще никто не знает. Для артистов и любых художников это очень ценно — открывать новую историю человеческого подвига. Это большой подарок.

Играть реального человека — всегда большая ответственность, а реального человека, о котором не так много известно, как в случае с Евдокией Дашиной, еще сложнее, наверное. Что вам помогало искать образ этой героини?

В первую очередь, я все равно вдохновлялась самой Дашиной. Знаете, я очень люблю рассматривать лица людей. По лицу все видно. Видно, что Дашина — женщина, которая посвятила себя этому делу. Что она такая мама. И при этом невероятно смелая. Понятно, что я играла конкретного человека, но все равно это такой архетип русской женщины. Русской «некрасовской женщины», которая может быть невероятно сильной. И которая боится только одного — потерять вот это существо, такое странное африканское существо.

Вообще в этой истории столько парадокса! Наверное, я вдохновлялась этим парадоксом. Невозможно, казалось бы, представить, как в такое страшнейшее время, когда совершается такое немыслимое преступление, когда люди едят людей и столько смертей рядом… Ну как в этот момент можно думать про бегемота?! И простая русская женщина вдруг становится каким-то колоссальным философом. Она понимает, что если в этом аду еще взять и съесть бегемота, убить животных, потерять вот это последнее человеческое зерно, то душу уже не спасешь.

Есть бытовой героизм, назовем его так: таскать по 40 ведер воды каждый день… А есть философский героизм. Когда человек в такой крайней ситуации может быть настолько великодушен. Для меня это очень сильный образ. Я не думаю, что Евдокия Дашина сидела и философски размышляла, что вот, это человеческое. Она просто любила этого бегемота, этих животных. Для нее это очень простые действия. А для нас, как людей со стороны, это огромный пример человечности. Вот этим всем я и питалась, наверное.

«Своим детям я передаю воспоминания через военные песни»

Что касается бытового героизма — в реальности Дашина таскала огромные бидоны с водой в лютый мороз, по обходным дорогам. Были ли какие-то сцены, которые дались вам особенно сложно физически?

Вы знаете, я не очень боюсь физических сложностей. Я уже 24 года в кино и знаю, что съемочная площадка — это всегда испытание. Это всегда холодно или жарко. Ведра, безусловно, тоже нелегко таскать, после такой смены всегда лежишь…

Мне было очень тяжело играть сцену, когда героиня говорит НКВДшникам, как лучше убить этого бегемота. Что если вы будете убивать, то убивайте так, чтобы она не мучилась… Вообще сказать эти слова, произнести их достойно, без истерики какой-то очень сложно. Пришлось очень сильно сдерживать свои эмоции, чтобы эту сцену сыграть. Чтобы зритель плакал, а не я. Конечно, когда читаешь это в сценарии, то просто рыдаешь. Поэтому самым сложным — и физически в том числе — было справляться со слезами.

Сама тема Великой Отечественной всегда вызывает слезы. У вас в семье сохранились какие-то рассказы ваших бабушек, дедушек, которые вы вспоминаете, скажем, на 9 мая?

Бабушек и дедушек уже нет в живых, но, конечно, это все равно особенные дни — 9 мая, 22 июня. Всегда за столом что-то вспоминаем, рассказываем… Какой-то конкретной истории я вам сейчас не расскажу. Единственное, когда хлебные крошки остаются на столе, всегда хочется их как-то собрать в ладошку, не выбросить. Вот эта привычка, ощущение, что хлеб выбрасывать нельзя, это у всех осталось еще в нашем поколении, мне кажется.

А что касается нового поколения — как вашим дочерям передалась эта память? Как они на чувственном уровне воспринимают рассказы о военных годах?

Своим детям я передаю эти воспоминания через военные песни, в первую очередь. Неслучайно в прошлом году, к юбилею Победы мы с моей музыкальной командой «Мандрагора» сделали песни военных лет, программу «Птица Победы». Потому что музыка тех лет была потрясающая, композиторы великие… Так что мои дети знают очень много военных песен, мы иногда поем их под гитару.

Возвращаясь к фильму. Красавицу сыграл бегемот Златик — но вам не довелось с ним поработать?

Нет. Они улетели в Новосибирск, где находился Златик, и меня с собой не взяли, к сожалению.

В итоге вы работали с куклой, аниматроником. Как вам такой опыт?

У меня уже был опыт работы с верблюдом, с медведем, про которых тоже говорили, что это очень опасные и коварные звери. Но честно скажу, с живым животным работать проще. Потому что с ним можно какой-то контакт найти, какие-то нюансы напридумывать по ходу. Это живая история. С куклой такого никогда не придумаешь.

Но есть стереотип, что с животными, как и с детьми, очень сложно работать.

Есть такой стереотип, действительно. Но я люблю работать с детьми и часто это делаю. И точно так же очень люблю работать с животными. В этом всегда есть риск, безусловно, но и классные неожиданности. В кино же что самое ценное? Когда появляется момент жизни.

Я никогда не забуду, как мы снимались у Сергея Лозницы (в фильме «В тумане», — прим. ред.). Шла уже какая-то третья ночь, а сцена снималась одним кадром, 11 минут. За столом сидел маленький мальчик и делал деревянную лошадку. И Володя Свирский все эти три ночи задавал ему один вопрос: «А где ты глазки сделаешь у лошадки?» И в какой-то момент, на третью ночь мальчик ему сказал: «В жопе!» (Смеется.) Понимаете, ну это же никогда так нарочно не придумаешь.

В актерском составе «Красавицы» есть и совсем юная Полина Айнутдинова, и уже ставшие звездами Слава Копейкин и Стася Милославская. Есть что-то, чему они научили вас, а вы — их?

Я уверена, что есть. Когда коллектив складывается по-человечески хорошо, то все друг у друга учатся. Слава еще тоже совсем юный парень, и мне нравится, например, как он существует, его включенность, юмор, его легкость, и при этом от него идет какой-то свет. Я люблю работать с молодыми. Вообще всегда кайфово, когда собираются разные поколения вместе. Мы много говорим за кадром, делимся историями. Круто слушать, как Виктор Иванович Сухоруков, с которым я обожаю работать, рассказывал о Говорухине, Балабанове. Я тоже, конечно, делилась чем-то. Думаю, Слава и Стася тоже напитались всеми этими историями.

У нас была очень хорошая команда. А это во многом зависит от режиссера. И даже не столько от режиссера как профессионала, а от характера человека. Антон — человек открытый, ясный, горящий идеей. Ему очень хотелось снять это кино. Сам писал, переписывал. Мне кажется, что поэтому так все и сложилось. Удачно.

«Мы выросли в то время, когда за то, что ты плачешь, тебя бьют»

Продолжая тему молодого поколения — вы, как миллениал, легко находите общий язык с зумерами?

Я легко с ними нахожу общение.

Чувствуете, что конфликт между этими поколениями реально существует?

Он существует, безусловно. Они другие. Вы говорите про какое-то такое равнодушие зумерское, такую неэмоциональность, что ли, да?

Плюс, возможно, нежелание глубоко вникать в какие-то вещи…

Наверное, действительно такая проблема есть. Но тут дело в том, что нас 90-е, конечно, закалили. Я недавно как раз в соцсетях прочитала шутку… Смысл такой: мы не плачем, потому что выросли в то время, когда за то, что ты плачешь, тебя бьют. Понимаете, вот этой фразой описано все мое детство.

Конечно, хотелось бы, чтобы они были поглубже… Но как это сделать? Наверное, читать русскую литературу. Вот, кстати, единственное, по поводу чего я расстраиваюсь, что у них нет желания глубоко вникать в вопросы, — они ведь в другом ритме живут совершенно. Вот эта привычка к тиктоку по 15 секунд не дает им возможности прочитать «Войну и мир», чтобы она им понравилась. Это, пожалуй, самый главный минус этого поколения, который я вижу. И как их научить обратному, непонятно. Все поменялось. Скорости другие стали. И как их в этих скоростях заставить сесть и читать? Точнее, заставить-то можно. А как увлечь в ту же «Войну и мир»? Тут прям не знаю…

Юлия, вы как-то сказали, что если доведется сыграть в одном кино с дочками, то пусть это будет сказка. Сказки выходят, а вашего тандема мы все еще не видим. Почему, неужели никто не предлагает?

Нет, ничего пока не было такого интересного.

Как вы вообще относитесь к тому, что дочери пошли по вашим стопам? Анна ведь сейчас готовится к поступлению в ГИТИС?

Да, надеюсь на это. Пока не могу ничего сказать, посмотрим, когда это произойдет. Но я точно не против. Что касается Маши — она совсем не мечтает об актерской карьере.

А уже есть у нее какие-то идеи, кем бы она хотела быть?

Ну, наверное, у нее есть, но пока она не делится этим.

У актерской профессии есть не очень приятные побочные эффекты. Один из них — хейт. Для вас, как для матери, должно быть непросто переживать, когда такое происходит с Анной. Как вы справляетесь с этим?

Конечно, это не может не быть больно, обидно, досадно. Но, честно говоря, мне очень жалко ребят, которые этим занимаются. Хейтеры — это очень несчастные люди, которые или боятся своей жизнью заниматься, или не знают, как это делать. Это же катастрофа, беда большая. А во-вторых, я верю в силу и энергию пространства. Люди, которые выпускают негатив наружу так активно, обрекают себя на очень нехорошие вещи. Я верю, что все это возвращается. Поэтому я к хейту очень философски отношусь. Да, это всегда обидно, но это так недолго. Он не сильно воздействует, на самом деле. Это все можно пережить.

Юлия, к 30 годам вы стали матерью двоих детей, к 35-ти — Заслуженной артисткой России, к 40-ка — первой актрисой, работавшей и жившей на МКС. К 45−50 годам и дальше — что хотелось бы успеть сделать, чего достичь?

Знаете, поскольку я никогда не озвучиваю свои планы, может быть, поэтому все и получается. Поэтому я никогда не рассказываю ни о тех ролях, которые еще не сделаны, ни о тех мечтах, которые еще не сбылись. Стараюсь никогда не делать этого.

Но хотелось бы вновь стать в чем-то первой?

Конечно, хотелось бы!

Вы играете в театре и кино, выступаете с музыкальной группой, воспитываете двух дочерей. Как вы все успеваете? Что помогает вам столько всего делать, делать это хорошо, и еще прекрасно выглядеть?

Я делаю только то, что люблю. Конечно, очень хотелось бы, чтобы в сутках было больше часов, а в неделе больше дней, и желательно, чтобы среди них еще были выходные. Но главный секрет в том, чтобы заниматься только тем, что любишь. Да, это всегда большой труд, недосып, потому что и дети, и театр, и кино требуют много трудового ресурса. Приходится много читать, смотреть, интересоваться, быть в очень хорошей физической форме, чтобы выдерживать съемочные дни и спектакли. А это значит, что нужно заниматься спортом, следить за собой. Какая-то дисциплина, гигиена должна быть постоянная — и душевная, и физическая.

Я работаю только там, где мне хочется. И всегда так было. Я поступила в первый институт, на русскую филологию, и через год поняла, что это не мое, ушла и поехала поступать в театральный институт. Поехала сама, будучи девочкой из маленького провинциального города.