О чем фильм
Сюжет фильма «Время прощания»
«Время прощания» продолжает трилогию Франсуа Озона о смерти, начатую фильмом «Под песком». Герой картины — молодой и успешный фотограф — внезапно узнает о том, что смертельно болен. Это нерадостное известие заставляет мужчину под другим углом взглянуть на собственную жизнь. Он начинает пересматривать отношения со своими близкими: сестрой, с которой находится в затяжной ссоре, родителями и молодым любовником. В довершении герой соглашается на странную просьбу незнакомой ему пары, которые не могут иметь детей и предлагают мужчине стать биологическим отцом их ребенка.
Режиссер
Страна
Премьера
Продюсеры
Сценарий
Рецензии и отзывы к фильму
Пронзительная драма Франсуа Озона о смерти как единственной возможности жить.
Молодой и модный фэшн-фотограф Роме (Мелвиль Пупо) получает смертельный вердикт от своего онколога: тщательно взвешивая слова, доктор сообщает парню, что у того неоперабельная опухоль. Шансы на успех химиотерапии — один из ста, но попробовать можно. Однако, не желая страдать от побочных эффектов целительных инъекций, пациент решает умереть без лишней суеты. Мгновенно примириться с мыслью о том, что ему осталось каких-то два-три месяца, у Роме, разумеется, не выходит. Он сильно нервничает, нюхает кокаин, с утроенной силой хамит родственникам, выгоняет взашей бойфренда и крушит мебель. Потом пытается перейти в контрнаступление, пытаясь обрести все виды доступного человеку бессмертия: в трудах, в детях, в раю.
Получается так себе. Работа не клеится — во всяком случае, согласившись на какой-то важный «японский контракт», герой так и не покидает Парижа; храм божий вызывает у Роме воспоминания о детских проказах (вдвоем с дружком они писали в каменную чашу для омовения рук); а странная история с суррогатным отцовством (бесплодная супружеская пара предлагает Роме групповой секс с целью оплодотворения) сильно смахивает на прежние эксцентричные выдумки Озона, вроде окончившейся изнасилованием первой брачной ночи в «5х2».
Отдохновение больной находит лишь рядом с прокуренной бабушкой (Жанна Моро), тоже ожидающей смерти, — вдалеке от жизнелюбивого и базарного семейства, где-то в лесном домике. От нее внук учится единственно верному способу мириться с судьбой — любить себя. Не в смысле нарциссизма, а в смысле скорее интроспекции. Покопавшись в собственной памяти, Роме находит там массу милых картинок из детства, и с головой уходит в путешествие во времени. Пылинки в лучах солнца, короткие штанишки, первый поцелуй. Оказывается, жизнь все-таки была — и неплохая. Догонять утраченное время Роме отправляется на берег моря — судя по всему, именно там, среди мороженщиков и резвящихся детей, он и проведет оставшуюся жизнь.
В общем, все прямо и крайне прозаично, несмотря на солнце, пылинки и мечтательно запрокинутую голову героя, по лицу которого блуждает детская улыбка. Эта прямота и кажущаяся бесхитростность (ну откуда обычному человеку в расцвете сил знать особенности психологии смертельно больных?) наверняка даст многим зрителям (да и критикам тоже) повод говорить о творческом кризисе Озона. Мол, фильм чересчур, до невыразительности, деликатен; что хотел сказать режиссер — непонятно, а вот когда Озон сотрудничал со сценаристкой Эмануэль Бернхейм, все было куда занимательней. Но что же занимательного можно вообще сказать о смерти кроме того, что она, во-первых, неизбежна, во-вторых, в некотором роде тоже является частью жизни, а в-третьих, к сожалению, может быть единственным оправданием, чтобы посреди рабочей недели отправиться на пляж помечтать?
В наше время сказать что-то новое очень сложно. Проще и важнее повторить то, что было сказано раньше, но так и не усвоилось людьми. Это и старается сделать Озон во «Времени прощания». Я вижу некую параллель между этой картиной и толстовской «Смертью Ивана Ильича». В уста своего умирающего героя Лев Николаевич вкладывает следующие слова: «Жизнь, ряд непрекращающихся страданий, летит быстрее и быстрее к концу, страшнейшему страданию... Одна точка светлая там, назади, в начале жизни, а потом всё чернее и чернее, быстрее и быстрее. Обратно пропорционально квадратам расстояний до смерти». Разве не то же понимает Ромен?
Я совершенно не согласен с теми, кто упрекает разорвавшего с Сашей главного героя фильма в том, что он направился после разрыва в гей-клуб. Ромен хотел найти там утешение в своем страдании, однако увидел лишь разврат, низость, прогнившую жизнь; он понял, что совершил ошибку, оставив Сашу, ибо его любовь к нему — была беззаботной, светлой, чистой! Её Озон противопоставляет грязи злачного места, в котором, поддавшись порыву, очутился герой.
Мы так часто говорим о сострадании, но почему-то никогда не понимаем той простой вещи, что сострадать другому можно только тогда, когда страдаешь сам. Это тяжелейшая истина, но Ромен понимал её. Именно поэтому он избежал не могущих быть по-настоящему правдивыми сопереживаний отца, сестры, матери, любовника... Он отправился к бабушке, ибо знал: его она поймёт.
Фильм полон намёков; можно просто сказать, что «Время прощания» — один сплошной намёк, потому что ни один жест, образно говоря, какого бы то ни было героя не доведен до окончания. Что стало с ребенком Ромена? Кто звонил ему перед смертью? Жива ли бабушка героя? Ничего не известно. Но нам и не нужно этого знать. «Время прощания» — это гимн жизни, хвала детству. Он по-настоящему жизнеутверждающ. Сквозь каждый миллиметр экрана проступает совершенное устройство мира, но — несовершенство человека, который не понимает, каким подарком его наградили при рождении. Как говорил сам Озон, фильм этот — попытка снять мужскую мелодраму. Ему это удалось. Что бы ни кричали гомофобы и обыватели из соседнего подъезда, которые вряд ли даже смотрели фильм.
В заключение хочу провести ещё одну параллель с русской литературой — перечитайте последние строки «Отцов и детей».
